<< Главная страница

Б.Ф.Поршнев. О начале человеческой истории (проблемы палеопсихологии)



П 10501-142
- - - - - - - - - БЗ-35-9-73(с) Издательство "Мысль". 1974
004(01)-74

От издательства

В предлагаемой читателям книге проф. Б. Ф. Поршнева излагается концепция возникновения человека и начала человеческой истории. Автор использует большой и конкретный материал из разных областей знания: истории, археологии, психологии и др. материал, который, бесспорно, представляет интерес для ученых соответствующих специальностей.
По ряду вопросов в книге излагаются взгляды, не являющиеся общепринятыми в науке. Возможно, в процессе дальнейшей работы над рукописью Б. Ф. Поршнев уточнил бы некоторые формулировки, убедительно аргументировал отдельные высказывания. Однако внезапная смерть прервала его работу над книгой.
Чтобы это исследование результат многолетнего труда видного советского ученого-историка не осталось неизвестным, Научный совет по истории общественной мысли Академии Наук СССР, заместителем председателя которого автор был многие годы, решив издать книгу, создал редколлегию из ученых-представителей различных областей науки, которая подготовила ее к изданию, дала свое предисловие и комментарии по ряду высказанных автором дискуссионных положений.
Опубликование книги позволит ученым ознакомиться с ценным научным материалом, собранным проф. Б. Ф. Поршневым, и побудит их к дальнейшим исследованиям и размышлениям над поставленными им, но не решенными в полной мере вопросами.

Поршнев Б. Ф.

П 60 О начале человеческой истории (Проблемы палеопсихологии). М., "Мысль", 1974.

487 с. со схем.

Монография крупного советского историка посвящена проблеме, имеющей большое мировоззренческое значение, проблеме становления человечества. Работа построена на широкой естественнонаучной, философской, психологической базе и затрагивает многие стороны науки о человеке. По ряду вопросов автор предлагает свои решения, которые являются дискуссионными. В монографии предлагается новая постановка вопроса о возникновении человека, человеческой речи. При этом понятие начала истории оказывается в центре больших проблем методологии истории, соотношения биологического и социального, социальной психологии.



10501-142 П 004(01)-74 БЗ-35-9-73



Поршнев, Борис Федорович

О начале человеческой истории
(Проблемы палеопсихологии)



Редакторы Л. Н. Дорогова, И. А. Кадышева. Младший редактор Т. А. Поспелова. Оформление художника Б. В. Трофимова. Художественный редактор А. А. Брантмэн. Технический редактор Т. Г. Сергеева. Корректор Г. М. Ефимова.
Сдано в набор 30 января 1974 г. Подписано в печать 18 июня 1974 г. формат 84х108 1/32. Бумага типографская No 1. Усл. печатных листов 25.62. Учетно-издательских листов 26.52. Тираж 20 000 экз. А 01833. Заказ No 185. Цена 1 р. 90 к.
Издательство "Мысль". 117071. Москва, В-71, Ленинский проспект, 15. Ордена Трудового Красного Знамени Ленинградская типография No 5 Coюзполиграфпрома при Государственном комитете Совета Министров СССР по делам издательств, полиграфии и книжной торговли. Ленинград, Центр, Красная ул.. 1/3.




Предисловие


Предисловие

Имя профессора Бориса Федоровича Поршнева хорошо известно ученому миру и в нашей стране, и за рубежом. Б. Ф. Поршнев (1905 1972) родился в Ленинграде. Он окончил факультет общественных наук МГУ и аспирантуру Института истории РАНИОН. В 1940 г. защитил докторскую диссертацию по истории, а в 1966 г. докторскую диссертацию по философии. С 1943 г. Б. Ф. Поршнев работал в Институте истории АН СССР (с 1968 г. Институт всеобщей истории) старшим научным сотрудником, заведующим сектором новой истории, а затем сектором истории развития общественной мысли.
Работы Б. Ф. Поршнева были переведены на многие иностранные языки. Он имел звание почетного доктора Клермон-Ферранского университета.
Наряду с научной деятельностью Б. Ф. Поршнев вел большую педагогическую и научно-редакционную работу.
Обширные исследования Б. Ф. Поршнева в области истории сочетались с разработкой проблем антропологии, философии и социальной психологии и были направлены на разработку комплексного подхода к изучению человека в общественно-историческом процессе.
Перу Б. Ф. Поршнева принадлежит более 200 научных работ, в том числе такие монографии, как "Народные восстания во Франции перед Фрондой (1623 1648)" (вышедшая в 1948 г., она была удостоена Государственной премии в 1950 г.), "Очерк политической экономии феодализма" (1956), "Феодализм и народные массы" (1964), "Социальная психология и история" (1966), "Франция, Английская революция и европейская политика в середине XVII в." (1970). Подготовлена к печати монография "Тридцатилетняя война и вступление в нее Швеции и Московского государства". Проблемы антропогенеза нашли свое отражение в таких работах, как "О древнейшем способе получения огня" ("Советская этнография", 1955, No 1), "Материализм и идеализм в вопросах становления человека" ("Вопросы философии", 1955, No 1), "О начале человеческой истории" (сб. "Философские проблемы исторической науки", 1969) и многие другие.
Какая же из всех этих разнообразных областей знания стояла в фокусе научных интересов Б. Ф. Поршнева? Как бы ни смотрели на это другие, сам автор считал, что именно содержание этой, предлагаемой вниманию читателей книги выражает наиболее глубокий, наиболее важный для него самого слой научного мышления основу его философского мировоззрения. Эту область можно сокращенно назвать (и автор ее так и называет) "проблемы палеопсихологии". Разработке проблем, связанных с этой новой отраслью знания, Б. Ф. Поршнев отдал много сил. Но случилось так, что это фундаментальное исследование, над которым он работал почти 25 лет, не увидело света при жизни автора. Донести его до читателя взялась группа ученых, предпославших к книге настоящее предисловие и внесших ряд подстрочных примечаний к тексту работы.
Скажем сразу, что в интересной и весьма ценной работе Б. Ф. Поршнева имеется немало спорных положений. Читатель с самого начала должен быть готов к критическому восприятию оригинального исследования. Как это нередко бывает в научном творчестве, автор, увлекшись новой и очень важной гипотезой, проявляет порой склонность к чрезмерной абсолютизации той или иной идеи, к превращению ее в исходную, решающую в понимании рассматриваемого круга вопросов. Такой абсолютизации подверглась в книге идея о речи-сознании в процессе происхождения человека. В сложнейшем процессе формирования человека Б. Ф. Поршнев подчеркивает особую роль второй сигнальной системы человеческой речи в возникновении и развитии общества, высказывая по этому вопросу много интересных и своеобразных идей.
При чтении ряда разделов книги может сложиться впечатление, что автор, особо выделяя роль речи в становлении человека, оставляет в тени факторы, которые обусловили ее возникновение и развитие. Нужно сказать, что Б. Ф. Поршнев дает для этого некоторый повод отдельными попытками ограничить значение процесса создания и употребления элементарных орудий труда в процессе становления человека.
Эти и другие подобные недостатки не означают, что Б. Ф. Поршнев отвергал трудовую теорию возникновения человека, человеческого сознания и речи. Напротив, он был охвачен желанием углубить и уточнить эту теорию. Ему было ясно, что при упрощенном толковании мысли, согласно которой труд порождает сознание, возникает порочный круг, ибо человеческий труд всегда является целеполагающей, разумной деятельностью. Вот почему Б. Ф. Поршнев старается вскрыть смысл и значение высказываний Маркса и Энгельса об "инстинктивном труде", показать, каким образом этот "инстинктивный труд" в своем развитии превращался в человеческий труд, стал осмысленной человеческой деятельностью. На многих страницах книги Б. Ф. Поршнев, используя новейшие научные данные, пытается развить и конкретизировать мысли Энгельса о происхождении человека и человеческого общества.
Как известно, в наиболее систематизированном виде взгляды классиков марксизма на проблему происхождения человека изложены в работе Ф. Энгельса "Роль труда в процессе превращения обезьяны в человека". Эта работа содержит ряд глубочайших научных догадок, положений, высказанных за много лет до того, как наука нашла им подтверждение. Большое число крайне интересных и ценных положений изложено Энгельсом здесь в весьма краткой форме.
Нужно считать заслугой такого ученого, как Б. Ф. Поршнев, что он взялся расшифровать и показать на огромном фактическом материале глубину энгельсовского видения данной проблемы. Это, в частности, относится к таким положениям, высказанным Энгельсом, как идея "переходных существ"; мысль об изменениях в образе жизни этих существ, приведших к высвобождению руки (в книге сделана попытка реконструировать эти возможные изменения), мысль об укорочении человеческой истории по сравнению с предысторией (Энгельс, в частности, так и пишет: "...в сравнении с ним (периодом предыстории. Редколлегия) известный нам исторический период является незначительным"); мысль о специализации голосовых органов, о модификациях в мозге обезьяны. В книге получило развитие очень важное для современной науки положение, подчеркивающее эволюционный процесс, в ходе которого происходило становление человека разумного. Энгельс писал: "Это дальнейшее развитие с момента окончательного отделения человека от обезьяны отнюдь не закончилось, а, наоборот, продолжалось и после этого..."
Таким образом, мы видим, что ученым последовательно выполнялась исследовательская программа, задолго составленная Ф. Энгельсом. Ввиду отсутствия прямых доказательств, о чем с сожалением писал в свое время еще и Энгельс, автор этой книги был поставлен перед необходимостью идти по пути реконструкции начального этапа, путем гипотез и аналогий, что, естественно, привело к спорности, необычной форме и остроте многих положений. Это, например, относится к рассмотрению взаимосвязи труда и речи, инстинктивного и сознательного труда. Но, полемически заостряя внимание на вопросе о роли речи, предлагая оригинальное его решение, автор вовсе не отходит от трудовой теории происхождения человека, о чем свидетельствуют его слова: "Труд носил сначала животнообразный, инстинктивный характер, оставаясь долгое время не более как предпосылкой, возможностью труда в человеческом смысле, пока накопление изменений в этой деятельности и преобразование самого субъекта труда не привело к новому качеству второй сигнальной системе, обществу, человеческому разуму".
Кратко изложить содержание этой книги практически невозможно настолько разнообразны и сложны поднимаемые автором проблемы. Они и сложны, и спорны, и в этом одна из положительных сторон труда Б. Ф. Поршнева. Но если все-таки попытаться выделить в содержании книги ее лейтмотивы, их можно свести к следующим.
Говоря о специфической особенности человека, автор считает таковой только истинно человеческий труд, т. е. труд, регулируемый речью, непосредственно с ней связанный. Именно речь делает возможным труд как специфически человеческую, сознательную, целесообразную деятельность. Поэтому ни прямохождение, ни производство простейших орудий, согласно автору, не являются еще признаками человека. Что касается предков человека от австралопитека до неандертальца, то их автор относит, согласно классификации Карла Линнея, к семейству троглодитид. Представители этого семейства производили элементарные орудия, пользовались огнем, обладали прямохождением, но у них не было речи, поэтому их нельзя назвать людьми, а их совместную жизнь обществом. Вот поэтому-то загадка возникновения человека сводится к объяснению возникновения человеческой речи.
Основное внимание в работе уделено предыстории речи. Привлекая огромный материал по физиологии высшей нервной деятельности, автор анализирует механизм нервной системы, который подготавливает возникновение нейрофизиологического механизма второй сигнальной системы. Руководствуясь принципом историзма в его диалектико-материалистическом понимании, Б. Ф. Поршнев подчеркивает, что методы современной науки позволяют вскрыть глубокие эволюционные слои в психике, мышлении, языке современного человека, что открытия последних десятилетий в области археологии, антропологии, лингвистики и других конкретных научных дисциплин расчищают обширное поле для диалектических обобщений.
Специальная глава посвящена феномену речи, которому придается роль важнейшего регулятора человеческого поведения, детерминанты на пути преобразования предчеловеческих уровней жизнедеятельности в истинно человеческие. Психофизиологическим коррелятом такой регуляции служит вторая сигнальная система. Этому понятию автор придает особое значение, поскольку в психофизиологическом плане вопрос о становлении человека трансформируется им в вопрос о преобразовании первой сигнальной системы во вторую.
Второсигнальное взаимодействие людей складывается из двух главных уровней и в свою очередь делится на первичную фазу интердиктивную и вторичную суггестивную. Проведенные членения позволили автору подойти к раскрытию тонкого и сложного процесса генезиса второсигнальных связей между индивидами.
Раскрывая действие механизма суггестии, автор по существу присоединяется к концепции социального происхождения высших психологических функций человека, развитой известным советским психологом Л. С. Выготским применительно к психическому развитию ребенка. Согласно Выготскому, все высшие психические функции суть интериоризованные социальные отношения. "Человек, пишет Выготский, и наедине с собой сохраняет функции общения". По мнению Б. Ф. Поршнева, человек в процессе суггестии (внушения) интериоризирует свои реальные отношения с другими индивидами, выступая как бы другим для себя самого, контролирующим, регулирующим и изменяющим благодаря этому собственную деятельность. Этот процесс, согласно автору, уже не может осуществляться в действиях с предметами, он протекает как речевое действие во внутреннем плане. Механизм "обращения к себе" оказывается элементарной ячейкой речи-мышления. Дипластия элементарное противоречие мышления анализируется автором как выражение исходных для человека социальных отношений "мы - они". Следует подчеркнуть, что в контексте этой главы автор как бы оставляет в стороне достаточно исследованный вопрос о предметном содержании мышления, чтобы резче выделить и специально рассмотреть его социально-генетическое содержание. Однако такое представление, позволяющее детально проанализировать социальную сторону проблемы, оказывается несколько односторонним.
Рассмотрение физиологических оснований тех процессов, которые являются биологической предпосылкой социально-детерминированной речевой деятельности, непосредственно связывается с исследованиями "животно-образных инстинктивных форм труда" (Маркс). Переход от этих последних к собственно человеческому труду как раз и требует анализа формообразующей роли речи и соответственно социального общения. Как отмечается в книге, целесообразный, сознательный труд имеет три необходимых и достаточных основания создание орудий, речь и социальность. Они взаимосвязаны и взаимно предполагают друг друга и поэтому могут возникнуть только одновременно.
Методологически Б. Ф. Поршнев прав, разделяя инстинктивный и специфически человеческий труд. Высказывание Энгельса "труд создал человека" имеет смысл лишь в том случае, если мы примем это разделение. Ибо если труд это только целесообразная, сознательная деятельность, то он возникает вместе с человеком, и тогда он не может его создать. Объяснить это можно, лишь используя понятие "инстинктивный труд" и выявляя, каким образом и под влиянием каких факторов инстинктивный труд предчеловека превратился в сознательную деятельность. Совершенно очевидно также, что отличие инстинктивного труда от сознательного состоит не в самом факте орудийной деятельности, а во включении сознания и, следовательно, речи, ибо вне речи сознания не существует. Таким образом, общая постановка вопроса в работе и то внимание в связи с этим, которое Б. Ф. Поршнев уделяет палеопсихологии, физиологии высшей нервной деятельности, проблемам речи и мышления не может вызывать принципиальных возражений. Однако, проводя грань между "человеком разумным" и его предками, автор в некоторых случаях недооценивает влияния инстинктивных форм труда на развитие предков человека. Видимо, следует думать, что этапы развития физического облика троглодитид определялись не просто приспособлением к среде, а именно приспособлением к процессу труда. Поэтому инстинктивный труд должен предполагаться как мощный фактор эволюции. Нельзя также недооценивать значения инстинктивного труда для возникновения речи.
Даже краткая характеристика излагаемых в книге Б. Ф. Поршнева проблем говорит о том, что это ценное исследование сложного комплекса антропологических, психологических проблем, анализируемых с позиций марксистской методологии. Автор решительно противопоставляет развиваемую им концепцию различным немарксистским воззрениям на антропогенез, широко распространенным в капиталистических странах и спекулирующим на трудностях и нерешенных вопросах в этой области знания. При этом автор стремился связать свой анализ с актуальными задачами борьбы против идейных врагов, против ложных взглядов на природу человека и его сознание.
Особенностью данной работы является также то, что, включаясь в острые современные дискуссии по обсуждаемым проблемам, автор защищает с присущим ему научным темпераментом и решительностью лишь одну из имеющихся в нашей литературе точек зрения. Это отнюдь не является недостатком работы, однако редакционная коллегия в ряде мест посчитала необходимым дать специальные пояснения, в которых указала на существование иных мнений.
Хотя и принято говорить о некоторых общепризнанных точках зрения в антропологии, археологии и других науках, среди ученых существуют весьма различные взгляды по отдельным, частным проблемам происхождения человека. В определенном смысле отсутствие единых мнений среди ученых объясняет и наличие в работе спорных положений. Они нашли отражение в решении целого ряда проблем: дивергенция троглодитид и гоминид, некрофагия, укорочение истории, специальный механизм межиндивидуального общения предлюдей, место и роль языка-слова в перестройке всей системы психофизиологических реакций и ряд других. Однако предложенные решения могут и не получить единодушного одобрения ученых, и, более того, некоторые из них могут быть признаны ошибочными. Но есть ошибки, рожденные трудностями творческого поиска. Делая такое предупреждение, мы твердо уверены в том, что все сказанное Б. Ф. Поршневым, несомненно, принесет пользу науке, заставив ученых пересмотреть, перепроверить, а может быть, вооружившись новыми данными, опровергнуть выдвигаемые им гипотезы.
Подвергая справедливой критике взгляды тех ученых, которые сводят трудовую теорию антропогенеза лишь к положению о роли создания орудий труда как решающего фактора в процессе формирования человека, автор, к сожалению, не упоминает о созданной в советской психологии теории исторического возникновения сознания, в которой формирование психики человека рассматривается как результат специфических форм общения, характерных для совместной трудовой деятельности примитивных еще коллективов. "Как бы ни была сложна "орудийная" деятельность животных, пишет А. Н, Леонтьев, она никогда не имеет характера общественного процесса, она не совершается коллективно и не определяет собой отношений общения осуществляющих ее индивидов". В противоположность этому человеческий труд, продолжает А. Н. Леонтьев, "является деятельностью изначально общественной, основанной на сотрудничестве индивидов, предполагающем хотя бы зачаточное техническое разделение трудовых функций...". Лишь отражаемое индивидом отношение его действия к деятельности других людей соединяет непосредственный результат его действий с конечным результатом деятельности. Но это и значит, что человек должен осознать значение своих действий. Способом же осознания является речь. Непосредственная связь языка и речи с трудовой деятельностью людей есть то главнейшее и основное условие, под влиянием которого они развились как носители "объективированного", сознательного отражения действительности.
Все сказанное выше показывает, что перед нами книга, в которой ставятся кардинальные вопросы, относящиеся к познанию человека и его природы, иначе говоря существенные вопросы мировоззрения. Затрагиваемые автором вопросы достаточно сложны и не могут еще в настоящее время решаться однозначным образом. Они вызывали и будут вызывать споры, порождать различные концепции, и дискуссии по поводу этих концепций постепенно, по мере роста знаний в данной области науки, будут приближать нас к истине.
При всей дискуссионности излагаемых проф. Б. Ф. Поршневым проблем эта книга внесет свой вклад в познание становления и развития человека.

Профессор, доктор философских наук, зав. кафедрой философии Академии общественных наук при ЦК КПСС X. Н. МОМДЖЯН
Профессор, доктор исторических наук, зав. сектором народов зарубежной Европы Института этнографии им. Миклухо-Маклая АН СССР С. А. ТОКАРЕВ

Кандидат философских наук,


зав. сектором философских проблем психологии Института психологии АН СССР Л. И. АНЦЫФЕРОВА




Вступление







Памяти сестры,
невропатолога профессора
Нины Александровны Крышовой
(1893 1971)







Вступление

Эта книга является извлечением из более обширного сочинения, задуманного и подготавливаемого мною с середины 20-х годов. Мысленно я именовал его "Критика человеческой истории". Настоящая книга принадлежит к средней части указанного сочинения. Первая его часть путем "палеонтологического" анализа проблем истории, философии и социологии должна привести к выводу, что дальнейший уровень всей совокупности наук о людях будет зависеть от существенного сдвига в познании начала человеческой истории. Средняя часть, которая здесь частично представлена, содержит контуры этого сдвига. Последняя часть восходящий просмотр развития человечества под углом зрения предлагаемого понимания начала.
Но может статься, мне и не суждено будет завершить весь труд, а настоящая книга останется единственным его следом. Чтобы она носила характер независимого целого, ее открывает глава, по-другому мотивирующая широкую теоретическую значимость темы 1. Речь пойдет в этой книге о великой теме философии и естествознания: о соотношении и генетическом переходе между биологическим и социальным. Или, в понимании старых философов, о характере и источниках связи в людях между телом и душой. Иначе, о природе совершившегося преобразования между животным и человеком. Не это ли подразумевают под "загадкой человека"?
Загадка человека и состоит в загадке начала человеческой истории. Что началось? Почему и как началось? Когда началось? Последний вопрос лежит на поверхности, порождает споры в советской научной печати. Если говорить об узко хронологическом аспекте, налицо три ответа.
1. Люди и их специфическая, т. е. уже не чисто биологическая, история начались примерно полтора-два миллиона лет назад. Это было обусловлено появлением в конце третичной или начале четвертичной геологической эпохи видов прямоходящих высших приматов с головным мозгом поначалу еще эволюционно более близким к антропоиду, чем к современному человеку, но с рукой, способной производить орудия, пусть предельно элементарные, но свидетельствующие об основном комплексе человеческих социально-духовных качеств. Возникновение последних "скачок", даже "акт" 2.
2. Люди это вид Homo sapiens, сформировавшийся 40 35 тыс. лет тому назад, а окончательно 25 20 тыс. лет назад, и только такова максимальная длительность человеческой истории; что же касается предшествовавших полутора-двух миллионов лет развития предковых форм, то они могут быть полностью интерпретированы в понятиях естествознания. Переходный процесс становления человека занимает отрезок, начинающийся с поздних палеоантропов и включающий ранних неоантропов 3.
3. Обе вышеуказанные грани отмечают начало и конец ("два скачка") процесса формирования человека из предшествовавшей животной формы 4.
Каждое из этих трех направлений претендует на единственно правильное понимание научно-философского метода. Каждое опирается на различного рода фактические данные.
Для полноты следует отметить и четвертую предлагаемую позицию: антропоиды (человекообразные обезьяны) обладают в зачатке свойствами, например "исследовательским поведением", "орудийной деятельностью", которые позволяют противопоставить их вместе с людьми всему остальному животному царству, следовательно, перелом восходит к миоцену
5.
Решение спора должно исходить прежде всего от естественных наук. В силах они или бессильны с достаточной полнотой объяснить особенности жизнедеятельности высших приматов до Homo sapiens, как и объяснить его появление? Если в силах ничто не в праве их лимитировать. Великий философский принцип, перед которым, может быть, капитулировал бы дуализм и Декарта, и Канта, изложил И. П. Павлов: "Я не отрицаю психологии как познания внутреннего мира человека. Тем менее я склонен отрицать что-нибудь из глубочайших влечений человеческого духа. Здесь и сейчас я только отстаиваю и утверждаю абсолютные, непререкаемые права естественнонаучной мысли всюду и до тех пор, где и покуда она может проявлять свою мощь. А кто знает, где кончается эта возможность!" Эта книга и представляет собой смотр наличных и намечающихся мощностей естественнонаучного продвижения в тайну человеческого начала.
Однако направляющий луч должна бросить на предмет не философия естествознания, а философия истории. В частности, категория историзма. Когда-то история выглядела как рябь случайностей на поверхности недвижимого, неизменного в своих глубинах океана человеческой сущности. Историки эпохи Возрождения, как Гвиччардини или Макиавелли, да и историки эпохи Просвещения, включая Вольтера, усматривали мудрость в этом мнении: как будто бы все меняется в истории, включая не только события, но и нравы, состояния, быт, но люди-то с их характерами, желаниями, нуждами и страстями всегда остаются такими же. Что история есть развитие, было открыто только в конце XVIII начале XIX в. под пробуждающим действием Великой французской революции, было открыто Кондорсе в прямолинейной форме количественного материального прогресса, а великим идеалистом Гегелем в диалектической форме развития через отрицание друг друга последовательными необходимыми эпохами. Но лишь с возникновением марксизма идея всемирно-исторического развития, включающая развитие самого человека, получила научную основу и сама стала теоретической основой всякого историописания. Только с этого времени открылся простор для историзма. И все-таки марксистская историческая психология наталкивается тут и там на привычку историков к этому всегда себе равному, неизменному в глубокой психологической сущности, т. е. неподвижному человеку вообще.
Особенно это сказывается тогда, когда речь идет об отдаленнейшем прошлом. Если, по словам Энгельса, наука о мышлении это наука об историческом развитии человеческого мышления, то немало археологов и этнологов полагают, что историю имеют мысли, но ни в коем случае не мышление. То же относится к основам чувств, восприятия, деятельности человека. Но историзм неумолимо надвигается на последнее прибежище неизменности. Раз все в истории развивается, меняется не только количественно (а это подразумевает и переход в свою противоположность), значит, нет места для представления, что все менялось во всемирно-историческом движении человечества, за исключением носителя этого движения, константной его молекулы человека. Изменения общества были вместе с тем изменениями людей, разумеется не их анатомии 6, но их психики, которая социальна во всем, на всех своих уровнях. Подставлять себя со своей субъективностью на место субъектов прошлого форма антропоморфизма. Наиболее вопиюще это прегрешение ученого, когда оно относится к древнейшим пластам истории к доистории.
Историзм приводит к тезису: на заре истории человек по своим психическим характеристикам был не только не сходен с современным человеком, но и представлял его противоположность. Только если понимать дело так, между этими полюсами протягивается действительная, а не декларируемая словесно дорога развития. Раскрыть конкретнее биологическое и социальное содержание такого тезиса задача некоторых глав лежащей перед читателем книги.
Социальное нельзя свести к биологическому. Социальное не из чего вывести, как из биологического. В книге я предлагаю решение этой антиномии. Оно основано на идее инверсии. Последняя кратко может быть выражена так: некое качество (А/В) преобразуется в ходе развития в свою противоположность (В/А), здесь все не ново, но все ново. Однако надлежит представить себе не одну, а две инверсии, следующие одна за другой. Из них более поздняя та, о которой только что шла речь: последовательный историзм ведет к выводу, что в начале истории все в человеческой натуре было наоборот, чем сейчас (если отвлечься от того, что и сейчас мы влачим немало наследства древности): ход истории представлял собой перевертывание исходного состояния. А этому последнему предшествовала и к нему привела другая инверсия: "перевертывание" животной натуры в такую, с какой люди начали историю. Следовательно, история вполне подпадает под формулу Фейербаха "выворачивание вывернутого".
Но данная книга посвящена только началу истории. Соответственно ее заявка философская и естественнонаучная состоит в установлении первой инверсии.
Но мы должны предвосхитить этот вывод, прежде чем приступить к делу. В гуманитарных науках для того чтобы достигнуть объективной истины, надо относиться к объекту субъективно. Марксу надо было отрицать капитализм, бороться с ним, чтобы познать его тайны. Одно дело любить свою профессию, в нашем случае доисторию, другое восхищаться ископаемыми неандертальцами. В последнем случае прогноз один ослепление. Перед исследователем доистории дилемма: либо искать радующие его симптомы явившегося в мир человеческого разума нашего разума, либо искать свидетельства того, что позади нас чем глубже, тем полнее царило то, от чего мы отделывались, отталкивались, становясь понемногу в ходе истории разумными людьми. В первом случае неизбежен "акт" (со всеми вытекающими отсюда печальными для естествознания последствиями). Во втором можно достигнуть научного познания.
Меньше всего я приму упрек, что излагаемая теория сложна. Все то, что в книгах было написано о происхождении человека, особенно, когда дело доходит до психики, уже тем одним плохо, что недостаточно сложно. Привлекаемый обычно понятийный аппарат до крайности прост. И я приму только обратную критику: если мне покажут, что и моя попытка еще не намечает достаточно сложной исследовательской программы. О сложности я говорю тут в нескольких смыслах. Сложность изложения самое меньшее из затруднений. Сложно объективное строение предмета и сложно взаимоотношение совокупности используемых в исследовании нужных наук. У каждой из них свой гигантский аппарат, свой "язык" в узком и широком смысле. Я не выступаю здесь против специализации. Напротив, полнота знаний достигается бесконечным сокращением поля. Можно всю жизнь плодотворно трудиться над деталью. Но действует и обратный закон: необходим общий проект, общий чертеж, пусть затем в детальной разработке все в той или иной мере изменится.
Эта книга лишь каркас, остов. Но главы составляют целое. Именно конструкция целого поддерживает и закрепляет главы, иначе мне не хватило бы жизни и на любую одну из них. Каждая глава этой книги должна бы составить тему целой лаборатории, а каждая такая лаборатория контактироваться еще со множеством специалистов. Но кто-то должен, сознавая всю ответственность общего чертежа новой конструкции, все же его предлагать. Иначе частные дисциплины при отставании общей схемы подобны разбежавшимся колесикам механизма, по инерции катящимся кто куда. Пришло время заново смонтировать их, в перспективе синтезировать комплексную науку о человеке, о людях.
Что касается начала человеческой истории, то некоторые частные дисциплины, в особенности палеоархеология и палеоантропология, полагают, что они и сейчас рассматривают предмет комплексно и всесторонне. Но именно в этом самообольщении и состоит беда. Автор данной книги не претендует сказать ни одного собственного слова ни в морфологии и стратиграфии остатков ископаемых предков человека, ни в морфологии и стратиграфии их каменных орудий или других находок. Но он идет своим самостоятельным путем там, где в толковании их археологами и антропологами, помимо их сознания, кончается их действительная компетенция и воцаряется их уверенность в вакууме на месте смежных наук. Такое представление в известной мере отвечает действительной неразвитости не столько самих этих наук, сколько их приложений к плейстоценовому времени. Ни один зоолог не занялся всерьез экологией четвертичных предков людей, а ведь систематика, предлагаемая палеонтологами для окружавших этих предков животных видов, не может заменить экологии, биоценологии, этологии. Ни один психолог или нейрофизиолог не занялся со своей стороны филогенетическим аспектом своей науки, предпочитая выслушивать импровизации специалистов по совсем другой части: умеющих производить раскопки и систематизировать находки, но не умеющих поставить и самого простого опыта в физиологической или психологической лаборатории. Ни один квалифицированный социолог и философ не написал о биологической предыстории людей чего-либо, что не было бы индуцировано в конечном счете теми же палеоархеологами и палеоантропологами, которые сами нуждались бы в этих вопросах в научном руководстве.
Получается замкнутый круг. В концепциях и сочинениях археологов и антропологов, изучающих палеолитическое время, лишь меньшую половину занимают поля, где они профессионально компетентны, а большую половину поля, где они еще не сознают своей неправомочности. Это касается, с одной стороны, научной психологии, социологии, теоретической экономии, с другой современного уровня зоологической науки, базирующейся как на эволюционном учении и генетике, так и на биоценологии. Однако освещение ими этих обширных полей "чужой земли", которая лишь кажется им "ничьей землей", всеми принимается на веру и получает широкую апробацию и популярность.
Как это исторически сложилось? Антропологи сформировались как специализировавшиеся на человеке палеонтологи, морфологи, анатомы. Но в науке об антропогенезе приходится "попутно" трактовать вопросы, требующие совсем иной квалификации: социогенез, глоттогенез, палеопсихология, экономическая теория. Способ мышления этих наук, лежащих вне биологии, антропологам по характеру их подготовки далек. Прямо наоборот обстояло дело с формированием археологов, занимающихся палеолитом, однако результат весьма схожий. Палеолитоведение, как составная часть археологии, приписано к гуманитарным наукам, представляется составной частью исторической науки. Эти специалисты с величайшим ужасом рассматривают надвигающуюся перспективу неизбежного перемещения их профессии в царство биологических наук. Они к этому не подготовлены. Правда, каждый из них знаком с геологией и фауной четвертичного периода, но исключительно в плане стратиграфии.
Все, подлежащее познанию в гигантском комплексе естественнонаучных дисциплин, касающихся становления человека, может быть поделено на три большие группы: а) морфология антропогенеза, б) экология, биоценология и этология антропогенеза, в) физиология высшей нервной деятельности и психология антропогенеза. Собственно говоря, научно разрабатывается только первая группа в целом, но костный материал в руках ученых все же редчайший. Из второй группы исследуется лишь малый сектор: каменные (и из другого материала) изделия, остатки огня и жилищ, при полном игнорировании жизни природной среды, особенно животных. Но с третьей группой дело обстоит совсем плохо: тут перед нами почти нет действительной науки.
Многое придется проходить по целине. В науке нет такого запретного соседнего или дальнего участка, где висела бы надпись: "Посторонним вход запрещен". Ученому все дозволено все перепроверить, все испробовать, все продумать, не действительны ни барьеры дипломов, ни размежевание дисциплин. Запрещено ему только одно: быть не осведомленным о том, что сделано до него в том или ином вопросе, за который он взялся. Разумеется, никто не может обладать доскональной осведомленностью даже в одной специальности. Но от ученого требуется другое: хорошо знать границы своего знания. Это значит иметь достаточный минимум информации вне своей узкой специальности, чтобы знать, что вот того-то ты не знаешь. Это называется ориентированностью. Скромность не мешает дерзанию. Раз ты ясно видишь предел своего знания, а ход исследования требует шагнуть на "чужую землю", ты не будешь мнить, что она "ничья", а увеличишь коэффициент своей осведомленности. Тем самым увидишь дальнейшие ее рубежи и очертания того, что лежит за ними.
* * *
Если, с одной стороны, эта книга предлагает альтернативу распространенному взгляду на происхождение человека, то, с другой стороны, она служит альтернативой тенденции ликвидировать историзм в науках о человеке. Не мешает ли, в самом деле, наука об историческом становлении, изменении и развитии человека включить его как нечто константное вместе с животными и машинами в закономерности и обобщения более высокого порядка? Эта тенденция означает устремление к статике, максимально возможное элиминирование генезиса и хронологической динамики. В этом смысле можно говорить об ахроническом или агенетическом мышлении.
Идея развития некоторым буржуазным ученым сейчас представляется наследием XIX в., уходящим на протяжении XX в. на склад и упокой из арсенала "большой мысли". В освобождении от категории развития усматривают известный мыслительный выигрыш в уровне обобщения, ибо эта тенденция научной мысли сокращает прежде всего генезис обобщаемых явлений и тем самым их "субстрат". Иными словами, из поля зрения устраняется изменчивость явлений во имя их формализации и моделирования.
На переднем плане при этом грандиозное расширение поля приложения математики и математической логики, огромнейшие технические результаты. Но на заднем плане происходит пересмотр проблемы человека. Кибернетика гигантски обогатила технику; ее побочный плод, претензии "кибернетизма" в психологии обедняют науки о человеке. Весь этот "великий потоп" можно выразить негативным тезисом: история не существует или, точнее сказать, история не существенна. А поскольку наиболее исторична именно история людей, современная "большая мысль" прилагает чрезвычайные усилия для лишения ее этого неудобного качества - историзма.
Внесено немало предложений, как разрезать человеческую историю на любые структуры, субструктуры, типы, модели, лишь бы они не изображались как необходимо последовательные во времени. Соответственно понятие прогресса в буржуазной литературе изгоняется из теории истории как признак старомодности, чуть ли не дикарства 7. Поход против идеи прогресса следует представить себе как логически необходимую составную часть наступающего фронта агенетизма. Сохранение же категории прогресса (или, теоретически допустим, регресса) как обязательной преемственности эпох и как общего вектора их смены было бы разъединением этого фронта.
Суть этого направления научного мышления XX в. такова: достигнуто большое продвижение и расширение применения математики и абстрактной логики путем формализации знания, но ценой жертвы двух объектов знания, не поддающихся математике, времени и человека.
Что касается времени, то сама теоретическая физика тщетно осаждает эту категорию. Время в общем пока остается неизменяющимся и незаполненным, представляется постоянной координатой мира, даже если бы в нем ничего не происходило, и сегодняшняя научная картина мира мстит ему за это по возможности избавляется от него, добиваясь логического права переставлять явления во времени, как можно переставлять вещи в неподвижном комнатном пространстве.
Агенетизм отвечает не только определенным представлениям о том или ином предмете, но и определенным физическим и философским представлениям о времени. Предметы могут оставаться тождественными себе в любой точке на шкале времени, поскольку время рассматривается как безразличное и внешнее по отношению к ним.
Агенетизму соответствует тенденция отвлечься от субстратов, т. е. считать их взаимозаменимыми, и сравнивать между собой предметы самых различных уровней эволюции по формализованным схемам их функционирования. В самом деле, ведь их субстраты это материализованное их происхождение, это их принадлежность к специфической эпохе развития материи. Война со временем породила схему "черного ящика": мы знаем и хотим знать только ту "информацию", которая вошла или введена в устройство, не знаем и не хотим знать, что с ней в этом как бы наглухо запечатанном устройстве происходило, ибо это как раз совершенно разнообразно в зависимости от его материальной природы, наконец, знаем и хотим знать, что в результате такой переработки вышло наружу. Нас не интересует ящик, нас интересует лишь то, что творится у его входа и выхода. Поэтому возможно его моделирование: изготовление его из любого другого материала, по другим внутренним схемам или в абстракции без всякого субстрата, лишь с сохранением характеристик входа и выхода. Тем самым возможно и его формальное, т. е. чисто математическое моделирование. А затем эти умственные операции проходят проверку практикой превращаются в новые небывалые технические устройства, сплошь и рядом высокоэффективные.
Вместе с этими утилитарными и теоретическими выигрышами от игнорирования времени (эволюции) затухает в науке значение понятий "низшее" и "высшее", даже в казавшемся нехитрым значении "простое" и "сложное". Главное теперь не ряд от низшего к высшему, от простого к сложному, а то общее, что может обнаружиться на всех его ступенях, это ряд одного и того же. От понятия "сложность" остается лишь умножение пли возведение в степень: например, "машины, создающие другие машины".
Что касается человека, то как явление, наиболее жестко связанное со временем, т. е. с изменением и развитием во времени, он подвергся наибольшему опустошению. В буржуазной науке возрождаются самые упрощенные мнения. Старый взгляд церкви, что сущность и природа человека не могут измениться со времени его сотворения и грехопадения впредь до страшного суда, некритически бытовавший еще и у прогрессивных историков и философов XVIII в., погиб было, но распространился в новых облачениях, в том числе даже в толковании некоторых генетиков. Нетрудно усмотреть, что оборотной стороной всех концепций о множественности синхронных или не имеющих необходимой последовательности культур, цивилизаций, общественных типов является этот дряхлый религиозный постулат об одинаковости их носителя человека; ведь снимается вопрос о его изменениях, превращениях.
Это делает логически возможным и переход к представлениям о принципиальной одинаковости человека, с одной стороны, с машинами, с другой с животными. Правда, на деле нет такого животного и такой машины. Но ведь их можно вообразить! Вообразили же о тех же дельфинах, что во всем существенном, в том числе и в речевой деятельности, они принципиально подобны людям. Тем более возможно вообразить машину, функционирующую во всех отношениях как человек, и эта машина действительно неустранимо живет в воображении современников. К тому две мыслительные предпосылки: во-первых, наш мозг широко уподобляют сложнейшей счетно-логической машине, а электронно-вычислительные устройства человеческому мозгу. Во-вторых, универсальный характер приобрела идея моделирования: все на свете можно моделировать как абстрактно, так и материально (т. е., создать, будь то из другого, будь то из аналогичного материала, точное функциональное подобие); следовательно, в идеале можно смоделировать и искусственно воспроизвести также человека.
Когда эту потенциальную возможность защищают как чуть ли не краеугольный камень современного научного мышления, возникает встречный вопрос: а зачем нужно было бы воспроизвести человека или его мозг, даже если бы это было осуществимо? Машины до сих пор не воспроизводили какой-нибудь функции или органа человека, а грандиозно усиливали и трансформировали: ковш экскаватора не воспроизводит нашу горсть, он скорее ее преодолевает. Допустим, что сложнейшие функции нашего мозга, в том числе творчество, удалось расчленить на самые простые элементы, а каждый из них таким же образом усилить и преобразовать с помощью машины перед нами всего лишь множество высокоспециальных машин. Допустим, они интегрированы в единую систему легко видеть, что это будет нечто бесконечно далекое от человека.
Нет, его мечтают искусственно воспроизвести (хотя бы в теории) не с практической, а с негативной философской целью: окончательно убрать из формирующейся "кибернетизированной" системы науки эту помеху. Конечно, тут примешивается своего рода упоение новой техникой, как средневековые алхимики гонялись за гомункулюсом, синтезированным в реторте, как механики XVIII в. трудились над пружинно-шарнирным человеком, как инженеры XIX в. над паровым человеком. Но главное победа над тайной человека. Раз человека можно разобрать и собрать значит тайны нет. Однако материализм без идеи развития мог быть в XVIII в. Ныне материализм без идеи развития это не материализм.
Достаточно спросить: а какого человека вы намерены собрать человека какой эпохи, какой страны, какого класса, какого психического и идейного состояния? Люди во времени не одинаковы, все в них глубоко менялось, кроме анатомии и физиологии вида Homo sapiens. А до появления этого вида предковый вид имел другую анатомию и физиологию, в частности, головного мозга.
Как видим, наследие "ветхого" XIX века перед серьезным испытанием. Идея развития лежала в основе и дарвинизма, и марксизма. Речь идет не просто о том, чтобы отстаивать эти великие научные теории, родившиеся сто лет назад. Надо испытать силы в дальнейших конструктивных битвах за идею развития. Иначе говоря, за триумфальное возвращение времени в систему наук.
Как этого достичь? Не иначе как через дальнейшее изучение человека.
* * *
Необходимо сказать и несколько слов pro domo sua. Многие годы я слышу кастовые упреки: зачем занимаюсь этим кругом вопросов, когда моя прямая специальность история Европы XVII XVIII вв. Пользуюсь случаем исправить недоразумение: наука о начале человеческой истории, и в первую очередь палеопсихология, является моей основной специальностью 8. Если в дополнение к ней я в жизни немало занимался историей, а также и философией, и социологией, и политической экономией, это ничуть не дискредитирует меня в указанной главной области моих исследований. Но вопросы доистории встают передо мной в тех аспектах, в каких не изучают их мои коллеги смежных специальностей.

Примечания

1 Эскиз такого вступления был дан мной в докладе-статье "О начале человеческой истории" (см. "Философские проблемы исторической науки". М., 1969). Назад
2 Этот взгляд преобладает, его "манифест" можно найти в статье: Д. Л. Крайнов. Некоторые вопросы становления человека и человеческого общества. "Ленинские идеи в изучении истории первобытного общества, рабовладения и феодализма". М., 1970. Назад
3 См. Б. Ф. Поршнев. Возможна ли сейчас научная революция в приматологии? "Вопросы философии", 1966, No 3. Назад
4 Этот как бы примиряющий противоположности взгляд все же близок к первому; его завершающие формулировки и аргументацию см.: Я. Я. Рогинский. Проблемы антропогенеза. М., 1969. Назад
5 И П Павлов. Полн. собр. соч., т. III, кн. 1. М.-Л., 1951, стр. 125. Назад
6 Вопрос об анатомической неизменности вида Homo sapiens в настоящее время является дискуссионным. (Peд.) Назад
7 О борьбе с идеей прогресса в современной американской и английской философии истории см.: Ю. Н. Семенов. Общественный прогресс и социальная философия современной буржуазии. Критический очерк американской и английской теории. М., 1965. Назад
8 См. 5. Ф. Поршнев. Выступление на Всесоюзном совещании "Философские вопросы физиологии высшей нервной деятельности и психологии". М., 1963; его же. Проблемы палеопсихологии. "Материалы IV Всесоюзного съезда общества психологов". Тбилиси, 1971; другие работы автора по палеопсихологии указываются ниже в тексте книги. Назад

Глава 1. Анализ понятия начала истории


далее: Глава 1. Анализ понятия начала истории >>

Б.Ф.Поршнев. О начале человеческой истории (проблемы палеопсихологии)
   Глава 1. Анализ понятия начала истории
   Глава 2. Идея обезьяночеловека на протяжении ста лет
   Глава 3. Феномен человеческой речи
   Глава 4. Тормозная доминанта
   Глава 5. Имитация и интердикция
   Глава 6. У порога неоантропов
   Глава 7. Генезис речи-мышления: суггестия и дипластия


На главную
Комментарии
Войти
Регистрация